Featured

Второй Залп Авроры

Мена зовут Владимир Владимирович Маяковский, и я умер 14 апреля 1930 году. Версия самоубийства была запущена как пуля в публику, которая ожидала моего появления на очередной дискуссионной встрече тех, кого заботило будущее России. Мы были непослушными детьми, которых предстояло освоить, переучить и переделать в нового советского человека, как казалось новоиспеченному правительству пролетариата.  

Я рассказал вам в общих чертах, что никакого самоубийства не было, а был вызов зайти на Лубянку опознать какого-то мелкого шпиона, который втирался в московские компании «около» литературных кругов.  Я пришел. Мне показали фотографии, и я опознал бедолагу, которого признали за шпиона, и как я выяснил с последствии, уже освоившись в астральном мире, что его  расстреляли, и что он отлично устроен в астрале на довольно приличном уровне. Хватит о нем. 

Далее, разобравшись с не-шпионом, люди с Лубянки принялись за меня, и я от страха стал неловко отшучиваться, пока не понял, что отсюда я вряд ли выйду, и что они меня не из-за шпиона к себе в гости пригласили, а из-за моей последней поездки во Францию.  Там я ухаживал совершенно безуспешно за Татьяной Яковлевой, отчаянной буржуйкой и модницей, и женщиной, которая была благополучно замужем за миллионером. В ее глазах я был нищим, который зарился на деньги ее мужа, и не более того. Кроме того, я покупал там Пижо для Лили Брик, и съездил в Ниццу повидать мою американскую любовь Элли и мою дочь Елену, которую Америка назовет по мужу Патришей Томпсон. В будущем у ней будет сын, мой внук Родя, то есть Roger.

А в Ницце моя трехлетняя дочь смотрела на меня моими глазами, так мне казалось.  У нее были мои глаза.  У меня не возникло никаких сомнений, что она моя дочь, и сердце мое скрипело, потому что я предчувствовал, что более я ее никогда не увижу. Судьба позаботилась о моей дочери. Элли вышла удачно замуж за человека, который обожал их обоих, и мать, и дочь, и Томпсон был в сто раз более удачлив в финансовых делах, чем я. Я знал и понимал, что Елена получит хорошее американское образование, а следовательно и работу и будет обеспеченным человеком, не в пример мне, который, не имея  приличного костюма, покупал «автомобильчик» не своей жене, с последующей расплатой на Лубянке, потому что в то время «честные советские пролетарии» и думать не смели о буржуазной забаве – собственном автомобиле.   

Поговорим лучше о Булгакове и Мастере и Маргарите. Уже тогда ходили по рукам версии романа, которые я прочел все без исключения.  Как я уже говорил вам, меня ошарашили подозрениями, которые в те времена считались обвинениями — окончательными, и пересмотру не подлежащими. Итак, мне предъявили обвинение в том, что я, якобы, искал русских иммигрантов по всей Франции, включая Ниццу, чтобы договариваться о кодах по тексту булгаковского романа «Мастер и Маргарита» для системы общения во французской заговорческой контрреволюционной организации  Бульдозер, цель которой являлась свержение советской власти со всеми ее свершениями… Бред сумасшедшего.  Я где-то когда-то неосторожно пошутил, что считаю наивысшим свершением пролетариата создание коммунальных квартир для решения проблемы перенаселенности Москвы. После создания колхозов, русское крестьянство ринулось в города перекрещиваться в пролетариат.

Короче, на Лубянке, они перешли от шуток к делу. Меня связали и били профессионалы заплечных дел.  Ответить я не мог, потому что руки мои были связаны. В процессе избиения я понял, что настала расплата за сотрудничество с властью, которой я доверился, не понимая, с кем я на самом деле имел дело.

Обратно в тело я уже не вошел, а они продолжали бить мертвеца. Мой труп привезли в мою квартиру. Из него лилась кров на пол, на ковер. Затем они решали, какая пуля подходила более к имитации самоубийства, ее оставили, остальные вытащили, и кровь смыли, подтерли.

Я кричал, орал, но меня никто не слышал, я кидался на них, но мой кулак пролетал  сквозь их грязные физиономии… пока  неведомая мне сила не унесла меня из моей квартиры в иной мир, о котором людям на земле ничего не известно.    

«Вы сотрудничали с органами НКВД?»

«Нет, меня туда звали, но я говорил, что занят, вашей работой пусть занимаются другие».

Самое страшное началось после смерти в Храме Правосудия. Мы миновали толпу, и меня усадили на одинокий стул за длинным столом в небольшом помещении. Во мне промелькнуло, неужели будут снова бить? Неожиданно все места за продолговатом столом оказались занятыми, и я понял, что меня разглядывают с любопытством, как дикого зверя в зверинце. 

Воцарилась молчание, я надеялся, что на этот раз обойдется без  бития, но кто знал, чем дело кончится. Самый важный из судей спросил меня, какое обращение будет мне милее, господин Маяковский, или товарищ Маяковский. То есть, битье продолжалось, но на этот раз не кулаками, а словами и понятиями. Почему-то я не знал, что ответить.Снова воцарилось молчание. На этот раз я решил осмотреть их, чтобы понять каково ответа они ждут. Я ответил не очень громко, но строго: «Как хотите!»

Мой ответ им не понравился, и я решил ничего не отвечать, если это сойдет мне с рук. Кто-то, видимо бывший белый офицер, спросил, давая мне понять, что им известно обо мне все до деталей. «Так значит, вас, верного слугу коммунистов, били в застенках НКВД? Судить вас пришли не совсем обычные судья, здесь те, которых били, и палачи, которые били».

Мне хотелось встать и уйти, но идти было некуда. Меня спросили, мол, какого бы наказания я пожелал тем, кто били меня до смерти?

Я ответил, это не моя забота, мне бы сперва свои поломанные кости залечить…

Голос Маяковского замолк. Наше интервью завершилось.

Недавно я написала пост «Ужасная догадка» о вкладе американцев в построение сталинского социализма в России.

Массовые аресты по всей стране родили страх и ужас, которой вскорости дорисует образ нового человека, советского человека, который пока ни у кого восторга не вызывает. А в тридцатые годы всех арестованных обвиняли в связи с некой иностранной державой и подозрительными сделками с иностранцами. Мне кажется, что смерть Маяковского в 1930 год мог бы прозвучать как второй залп Авроры.   

Первый залп символизировал начало Великой Октябрьской революции, второй залп ознаменовал начало страшной эры массовых арестов в тридцатые годы с их сегодня забытым страданием миллионов невинных людей.  

Уже закончив интервью, Маяковский добавил:

«Когда я покупал Пижо для Лилии Брик в Париже, она писала тот смертельный донос, который убил меня 14 апреля 1930 года».

 Поистине, второй залп Авроры ознаменовал начало той мрачной эпохи в советской истории, которая сломала дух народа на века.

Через несколько часов Маяковский вернулся, заявив следующее, мол,
оказывается, в архиве Лубянки, в вполне доступной форме все это время лежали папки с протоколами о моем избиении, и моей насильственной смерти.

Featured

The Second Volley of Aurora

I am Vladimir Mayakovski, and I died on April 14, 1930. The announcement of my suicide had the effect of a bullet shot into the public, which was waiting for my appearance at the meeting of those who cared about the future of Russia. We were naughty children who were to be mastered, retrained and remade into Soviet men, according to the plan of the newly minted government of the proletariat.

As I already mentioned, I did not commit a suicide. Instead, I received an invitation to come to Lubyanka, the NKVD’s headquarter, to identify a petty spy who was rubbing himself in Moscow literary circles. So, I had to obey and pay a visit to them. They showed me some photographs, and I identified the poor fellow, who was recognized as a spy. Later, when I became more familiar with the astral world, I learned that he was shot, and on the Judgment Day he received a perfectly arranged stay on the fairly decent level of the astral world. Enough about him.

Having dealt with the spy identification, the Lubyanka people started picking on me. Out of creepy fear, I joked awkwardly until I realized that I may not get out of here and that the aim of their invitation was not the identification of a spy, but my last trip to France, where I courted unsuccessfully for Tatyana Yakovleva, a complete bourgeois and fashionista, safely married to a millionaire. In her eyes, I was a beggar who cried for her husband’s money, and nothing more. In addition, I bought Pajo there for Lily Brick, and went to Nice to see my American love Ally and my daughter Elena, whom America will call Patricia Thompson by husband. In future she will have sone, my grandson Rodya, in other words, Rodger. My three-year-old daughter looked at me with my eyes. She had my eyes. I had no doubt that she was my daughter, and my heart was squeaking, because I had a hunch that I would never see her again. Destiny took care of my daughter. Ellie married a man who adored them both, mother and daughter, and Mr. Thompson was a hundred times more successful in financial matters than me. I knew and understood that Elena would receive a good American education, and therefore work, and would be a wealthy person, unlike me, a person without a decent suit, who was looking for a “little car” not for his wife, but a mistress — with sad pay-off at Lubyanka. It was time, when a “honest Soviet proletarian” could not imagine of owning an item of the bourgeois fun — a personal car.

Let’s talk better about Bulgakov and his novel Master and Margarita. The copies of the manuscript were changing readers’ hands and I was one of them. I hunt for all versions of this masterpiece and red them all. As I already told, I was shocked by suspicions of being involved in some mystical dealings. In those days, suspicions were as good as final accusations, and never revised. And KGB accused me approaching Russian immigrants throughout France, including Nice, to set codes out of the text of  Bulgakov’s novel for the communication system in the French conspiratorial counter-revolutionary organization Bulldozer. They purpose was to overthrow the Soviet regime with all its accomplishments …  Somewhere I once inadvertently joked that I consider the highest achievement of the proletariat the creation of communal apartments to solve the problem of Moscow overpopulation. After the creation of collective farms, the Russian peasantry rushed into the cities to cross themselves in the proletarians. In short, in the Lubyanka, they switched from jokes to business.

I was tied up and beaten by professionals. I could not answer, because my hands were tied. In the process of beating, I realized that it was a retribution for cooperation with the authorities, which I trusted, not understanding with whom I actually dealt. I did not enter the body back, and they continued to beat and shot the dead man. My corpse was brought to my apartment. The blood was dripping on the carpet. Then they decided which bullet was more suited to simulate suicide. Finally, they found a proper one, and others were pulled out. The blood was wiped from the carpet.

 I screamed and screamed, but no one heard me, I rushed at them, but my fist flew through their dirty faces … until an unknown force took me from my apartment to another world that people on earth do not know about.

“Have you cooperated with the NKVD?”

“No, they called me there, but I said that I was busy, let others do your work.”

The worst thing started later, when the injuries inflicted on me by the beating in the Lubyanka were healed.

As soon as I landed in a new world, some serviceable personalities led me to the Temple of Justice. I understood the importance of what is happening. We passed the crowd, and I was seated on a lonely chair at a long table in a small room. Will they beat me again? Flashed through my head. Suddenly, all the places behind the oblong table were occupied, and I realized that they were looking at me curiously as at a wild beast in a menagerie. Gradually, the picture began to clear up. I was in the Temple of Justice as a defendant, that is, in the same capacity as in Lubyanka. Silence reigned, I hoped that this time it would do without beating, but who knew how the matter would end?

The most important judge asked me which appeal would be prettier to me, Mr. Mayakovski, or Comrade  Mayakovski. That is, the beating continued, but this time not with fists, but with words and concepts. For some reason I did not know what to answer. Silence reigned again, but this time I decided to look at them all in order to understand what kind of answer they were waiting for. I answered not very loudly, but strictly: “As you wish!”

They did not like my answer, and I decided to keep my mouth shut. Someone, apparently a former white officer, asked, letting me know that they knew all the details about me. “So, you, a faithful servant of the Communists, were beaten in the dungeons of the NKVD? It was not the ordinary judge who came to judge you, here are those who were beaten and the executioners who beat.”

I wanted to leave, but there was nowhere to go. They asked me, what punishment I would wish for those who beat me to death?

I replied, this is not my concern, should I first heal my broken bones?

Our interview stopped here. Vladimir Mayakovski went silent. The interview was over.

Lately I wrote a post “Scary Guess,” about strange reasons why no one remembered American industrialists input into building Stalin’s socialism in Russia.

Massarrests of people covered the truth with clouds of fear. Accusations always connected people with some foreign power and some suspicious deals with these foreign powers. 

In my mind, arrest of Mayakovsky for cooperation with anti-Soviet organization Bulldozer sounded like the second volley of Aurora. The first volley started the Great October Revolution in Russia, the second volley started the terrible wave of mass arrests through the thirties – fear, denunciations, lies, Gulags, incredible suffering of people.

And the final note. Later , Mayakovski added a sentence:

“When I bought Pijo for Lilian Brick in Paris, she was writing the lethal denunciation on me that killed me on April 14, 1930.”   

 Truly, this was an ideal blast marking the start one of the darkest era in the Soviet history that broke the spirit of the nation for centuries.   

A few hours later, Mayakovski returned, saying the following.
It turned out that all this time the protocols about my beating, and my violent death were safe and sound in the Lubyanka archive, in quite accessible form. I hope that soon we can read more interesting materials from that archive.